Дата и время размещения материала на сайте 16.07.2009, 11:01:43
В свое время Александр Каневский плодотворно работал на ниве украинского юмора. Стоит сказать, что именно его тексты и составляли основу репертуара популярнейших тогда Штепселя и Тарапуньки — Ефима Березина и Юрия Тимошенко... Последнему совсем недавно исполнилось бы 90 лет со дня рождения. Этот юбилей в Украине никто не заметил...
На эстраде мы начинали с Робертом Виккерсом. Это был мой соавтор, мы с ним проработали десять лет. Попытались создавать «умную» эстраду, где была драматургия. Наверное, это сразу было заметно, потому что нас буквально рвали на части, поступила масса предложений.
Эстрадный юмор очень отличается от литературного. Здесь реакция зрителя должна быть молниеносной. Или тишина. Но тишина не простая, а кричащая...
Я не умею писать для артиста, если не люблю его. Сразу отказывался от таких предложений. Для меня главное — человеческий фактор. А Юру и Фиму я очень любил. Они были потрясающими людьми.
Порою измучивали меня так, что после работы с ними я месяц не мог ничего делать. Они «выкручивали» мне мозги полностью! Говорили: «Сашка, две полхохмы — это еще не хохма!». Просчитывали, где будет смех: «Ребята, не хватает смеха на этой странице!» — «Юра, здесь пять смехов!» — «Шестой должен быть!» Я пытался спорить, говорил, что, мол, ты здесь по-актерски дотянешь... «Нет, — отвечал. — Ты напиши так, чтобы дворник прочел и люди смеялись... А я актерское и так дотяну, это уже моя проблема». Они чувствовали смешное интуитивно. Каждую фразу пропускали через себя. С ними было одновременно и трудно, и здорово работать.
Тарапунька и Штепсель — невероятный пример в истории эстрады, когда актеры полвека работали вместе. Даже с женой столько не живут... Начинали с института, потом армия — всегда вместе. Потом ансамбль, из которого выросли Вирский, Каменькович, Сичкин. Представьте, Юра и Фима каждые два года устраивали за свой счет сборы фронтовиков. И если люди не могли приехать, они им оплачивали дорогу. Вызывали из деревни своего старшину. Он приходил и делал перекличку: «Рядовой Петренко» — «Я», «Рядовой Иваненко» — «Я!», «Рядовой ...» — «Выбыл...» — Почтим память». Потом они шли в ресторан, который заказывал Юра. Пили, пели песни... С каждым годом их становилось все меньше и меньше.
Самое страшное для артиста испытание — слава и деньги. Многие не выдержали, раздулись. Но есть и те, на кого это не действует. У Юры и Фимы были специальные оклады. Их не ограничивали в количестве концертов. А раньше с этим было строго, чтобы артисты больше положенного не заработали. Ведь бедными управлять намного легче. А они давали по три концерта в день, где только хватало силы — не знаю. Залы — переполнены. Из деревни бабушки специально приезжали. Говорили: «Я приїхала тільки Тарапуньку послухать... Тепер поїду всім розкажу...»
Они выдержали испытания славой. Более того, мы каждый сотый спектакль отмечали в ресторане. Они приглашали всех — рабочих сцены, осветителей: «Приведи Марью Ивановну, позови Ниночку...» Не дай Бог с кем-то какое горе, сразу же бросались выручать.
Юрий как правило ехал на гастроли с женой — Юлией Пашковской. А Фима часто ехал без жены Розиты. Говорил: «Я поселюсь в обычном номере, а разницу отдайте рабочим, чтобы для них тоже получше номер снять...»
В СССР было ограниченное количество людей, которые умели писать в жанре интермедии. На всю эстраду набиралось человек пятнадцать настоящих профессионалов. И вот после первого успешного спектакля Тимошенко сразу же предложил: «Давайте писать второй спектакль»... Я ему говорю: «Юра, вот мы сделали спектакль, а рядом с нами работал Райкин. У нас смеялись больше, у Райкина — меньше. Но когда я вышел после Райкина, у меня в ладонях остались какие-то мысли, а вода ушла. А после нашего спектакля у меня очень мало в ладонях осталось, всё ушло в смех. Вам надо сыграть пару трагикомических ролей...» — «Ты сошел с ума, кто нас такими будет слушать! Мы же Тарапунька и Штепсель!» — «Вы будете Тарапунька — пионер, пенсионер, бюрократ. Вы сохраните свои образы, но будете играть, а не делать лишь антрепризы».
В общем, мы их убедили. Меня и Роберт поддержал: мол, надо им попробоваться в другом качестве. Мы сделали для Штепселя и Тарапуньки два грустных образа. Якобы пенсионера, талантливого яркого человека отправляет на пенсию начальник-идиот. Причем отправляет оскорбительно, дает ему подарок, в котором — старая деталь. Мол, всё, ты не нужен, вместо тебя будет другой. Скажу, что в то время это было очень смелое решение. Потом мы сделали еще один сюжет: столкновение двух поколений. Об этом тоже нельзя было говорить, потому что в СССР якобы не было конфликта отцов и детей. А Юра был паникером. На репетициях все время повторял: «Не получится, не получится, всё провалится...» Они вышли с этим номером. Сыграли... В зале — мертвая тишина. Они стоят за кулисами и не знают, что делать дальше. И вдруг такой взрыв, что люди встали, аплодировали стоя. Потом он подошел ко мне и говорит: «Виноват, доказали...»
Когда-то Расул Гамзатов говорил: «Когда я вижу Тарапуньку и Штепселя, кажется, что это праздник дружбы народов...» Юра обожал грузинские песни, литовскую живопись, знал украинскую культуру. В Украине, тем не менее, был заметен антисемитизм...
Например, вышел фильм «Зеленый фургон», где Тимошенко сыграл очаровательного украинца. Кто-то из вышестоящих подходит к нему и говорит: «Ну, Юра, опять ты дразнишь хохла!» — «Ты что, я же хотел сделать колорит...» Тут же подходит к нему еще какой-то деятель и говорит: «Что ты к нему пристал, его жид заставил!» Это о режиссере. Юра развернулся и как даст ему по морде! Все сразу же разбежались, чтобы не быть свидетелями. И бегут за Фимой: «Фима, там Юра бьется!». Юра кричит: «Вставай, вставай, я тебя не так ударил, чтобы ты там валялся». Он поднимается, а Юра его второй раз: «Если меня посадят, то пусть эта... знает, что я ему два раза влепил!»
А когда они ехали на декаду в Москву, всегда в вагоне с ними — начальство. Был такой случай. Каким-то образом подсел на станции безбилетный студент. Чиновник кричит: «Выгнать! Выгнать!» А Юра говорит: «Подожди, ты голодный, наверное, есть хочешь? Я же тоже студентом был. Подожди...» И пошел. А в это время — остановка. Он возвращается — парня нет. Этот «начальник» выгнал его все-таки. Что там было! Юра на него бросился, тот закрылся в купе, Юра начал бить в дверь: «Выйди, сволочь, я хочу в твои глаза бесстыжие посмотреть! Кого ты выгнал? Ты выгнал голодного человека! Ты молодость свою выгнал! Мерзавец!» «Начальник» до утра не выходил.
А как-то им разрешили поехать в Англию. Поездка туда в то время — почти ЧП. Они выучили всю программу на английском, у них была потрясающая актерская память. Всё подготовили... Прошли все двадцать пять инстанций, которые нужно пройти. И вот последняя подпись должна быть от секретаря райкома. Они приходят к нему, а он спрашивает: «Почему вы еще не члены партии?» И тут Юра вскакивает: «Какое право вы имеете унижать нас этим предложением?! Вы сначала очистите партию от мерзавцев, а потом мы сами к вам придем! А пока даже не смейте нас звать!» Фима говорит: «Я сижу и думаю: «Приехали...» Представьте, их тогда не пустили. Лишь спустя полгода поездка удалась.
Тимошенко был бескомпромиссным человеком. И ничего не боялся. Поэтому власть его не любила. Почему-то считали, что он друг Хрущева. Но сам Юра об этом не распространялся: «Не надо об этом!»
Если возникала какая-то несправедливость, Юра был неуправляемым. Ему было совершенно все равно, что будет потом. «Потом» уже Фима многое расхлебывал. Я называл Фиму «Ребе». Он умница. Надо было быть железным человеком, чтобы держать такой мудрый противовес Юре.
...Очередной правительственный концерт. Хрущев приезжает давать очередной орден Украине. Нас пригласили писать интермедию к этому событию. Я ненавидел подобную деятельность, ведь слова лишнего написать нельзя, шутки все на уровне управдома, спорта, моды. И всё! Тексты читали в ЦК, потом — министры. Юра это ненавидел. «Что, кроме нас, больше шутов нет?» — возмущался. И всё мрачнел и мрачнел... Фима же говорил: «Это плохо кончится!» Наконец, мы все уже должны собраться и утвердить окончательно интермедию. И тут Фима предупреждает: «Можете не приходить, Юра удрал! Улетел!». А завтра — концерт. Начали узнавать, куда он «улетел». Оказывается, в... Алма-Ату. Якобы оттуда получил предложение озвучить какой-то хроникальный фильм. Был дикий скандал. Кричали: «Пусть в Украину не возвращается!»
А он, когда наделает таких дел, обычно уезжал к маме в Полтаву. Звонил и спрашивал: «Фимка, они еще психуют? Ну ладно... Половлю-ка я еще рыбку...» А куда идти? Гастроли расписаны на год. Города ждут! Афиши. Билеты проданы. Ему звонили, просили...
Помню, что за пятьдесят лет они лишь раз поссорились, на целый год. И поняли, что не могут друг без друга. Выходил на сцену Тарапунька: «А где Штепсель?» Выходил Штепсель: «А где Тарапунька?» Их нельзя было разлучать. Подумать только — пятьдесят лет вместе... Не могу больше привести такого примера.
Юра учил тексты не сразу. На первых спектаклях часто запинался. А у Фимы наоборот — голова-компьютер, все помнил с первого раза. И все время подсказывал Тарапуньке. Видит, Юра запнулся: «Ты, наверное, хочешь меня спросить, как я приехал из Ужгорода?» — «Да, да... именно об этом я хочу тебя спросить...» — «Так вот я тебе говорю, что приехал я так...» Мы смеялись: Юра будет за сценой, а Фима будет сам работать за двоих. Но постепенно Тимошенко выучивал текст.
В свое время Юра очень много курил. Врач сказал: «Не бросите курить — будет инфаркт!» К сожалению, все закончилось трагически. У него случился инфаркт прямо на сцене...
Смерть его почти «не заметили»! Не сообщили об этом в центральных газетах, чтобы не было ажиотажа. В Доме актера, когда с ним прощались, все улицы были заполнены, народ пришел все равно. Гроб стоял в Доме актера. Фима подошел и говорит: «Я так много хотел тебе сказать, Юрочка... Ты прости, но я впервые в жизни забыл текст...»
Когда Тимошенко не стало, Березин попытался работать один. Как бы «Штепсель о Тарапуньке». Но это было уже не то...
Я убедился, что этот человек будто умирает еще до своей физической смерти. Внутренне умирает.
Уже после смерти Тимошенко у Фимы начала быстро прогрессировать болезнь Паркинсона. Надо было быть большим актером, чтобы выходить на сцену. Это актерская сила.
Я устроил юбилей Ефима Березина — его 75-летие в огромном зале на 1800 мест. Получился большой праздник, я был ведущим. Мы договорились, что сам Березин выступать не будет. Только в конце вечера две девочки вывели его на сцену под руки. Ему скандировали: «Браво! Браво!». А он: «Перед отъездом в Израиль на улице ко мне подошла женщина и спросила: «Скажите, вы Березин?» — «Я Березин». — «Смотрите, вас еще можно узнать...» Так спасибо, что вы меня узнали, спасибо, что вы пришли ко мне, что вы есть, и шоломаленькы булы».
Ему было трудно говорить. Когда концерт закончился, он подошел ко мне и сказал: «Больше я на сцену не выйду. Не хочу быть смешным...» Это трагическая фраза человека, который всю жизнь хотел быть на сцене смешным.
Еще на 60-летие Юрия Тимошенко я написал такие вот стихи: «Тебя всегда любил народ за дерзкий ум, за смех свободный. Встать! Шут идет! Встать! Шут идет, народный!» Думаю, эти слова могли бы стать эпиграфом к его недавнему юбилею.
«Зеркало недели»